Новости Афиша и репертуар Билеты О театре Закулисье
СЕГОДНЯ
29 марта
Ближайший спектакль
05 апреля Спасатель
Сегодня

Леонид Трушкин

«Французское «резюме» сродни русскому «итого». Итог – слово печальное, каким бы этот итог не был. Станция назначения всегда манила меня лишь предощущением интересного путешествия. Стоило мне достичь задуманной станции, тут же требовалась следующая – движение составляет истинный смысл жизни.
Но резюме, так резюме.
   Я родился в стране, которой вот уже пять лет нет на картах Мира: вместо СССР – Россия. В городе, которого нет на картах 4 года: вместо Ленинграда – Санкт-Петербург. В году, которого нет в помине 44 года. Вместо него мой 44-х летний опыт.
   Это было необыкновенно увлекательное путешествие во времени и пространстве. Счастлив, что в этом путешествии не утратил способности очаровываться, несмотря на то, что разочарования познал в полной мере.
Если сказать о себе одним словом, думаю, самое точное – романтик. 
   Первые мои театральные впечатления связаны с Ленинградским ТЮЗом начала 60-х годов, руководимым тогда З. Я. Корогодским. Мы ходили в этот театр классом, в одиночку и с родителями.
   Помню, мама привела меня в ТЮЗ на «Золотого ключика». Моя мама была учительницей, и Буратино в этом спектакле играла ее бывшая школьная ученица Нина Потаповская. В антракте мама повела меня за кулисы, чтобы познакомить с ней.
   Мы прошли из зрительского фойе через заветную дверь, на которой висела табличка «Посторонним вход воспрещен», и, таким образом приобщились к служителям Мельпомены. Поднявшись в гримерные, на лестничной площадке мы застали жадно курящих лису Алису и кота Базилио. Лиса держала речь, которая никак не вязалась с ее длиннющими клееными ресницами и пушистым хвостом: Ну, чего она ко мне привязалась?! Чего цепляется?! – возмущалась она, – «Опоздала»! Каких-нибудь пять-семь минут! – она сплюнула прямо на пол, смачно затянулась и продолжила, – И ведь клянусь, заранее вышла! И, вдруг, вижу – на углу яйца выкинули по 90 копеек? Ну, скажи, – она вцепилась в котовый воротник, – могла я не встать?
Кот воровато отвел глаза.
 – Нет, ты скажи! Скажи!
   Я не успел увидеть, чем закончились мучения кота, потому, что мама втащила меня в коридор, где помещались гримерные. Через одну из открытых дверей, нашему взору предстал герой спектакля в полосатом колпачке на голове, в курточке «от папы Карло», длинным обаятельным носом и дымящейся чашкой кофе в руках.
Нина, – почему-то именно так обратилась мама к Буратино, – Здравствуй! Это мой младший – Ленька, – и мама подвела меня к Нине-Буратино.
   Меня потрясло, что Буратино оказался девушкой. Но, самое главное, эта девушка источала какой-то необыкновенный, опьяняющий запах. Как я выяснил много позже, это был запах грима. Именно тогда решилась моя судьба. С тех пор, ни о чем другом, кроме театра я не хотел слышать. Ведь только в театре коты могут курить, лисы покупать яйца за 90 копеек, а деревянные мальчишки оказываться живыми девушками. Ничего этого в обыкновенной жизни не бывает. И запах! Запах! Этот запах бывает только в театре!
Вирус театра проник в меня и никогда больше не покидал.
   1969 г. Я, с грехом пополам, сдал школьные выпускные экзамены и устремился в Москву, где, по общему мнению, были лучшие театральные вузы страны: МХАТ и Вахтанговское училище.
   В тогдашней Москве у меня не было ни родных, ни знакомых, а право на общежитие надо было заслужить, сдав два тура из трех. А поскольку между первым и вторым туром пролегала неделя времени, мне пришлось сдать в камеру хранения Ленинградского вокзала свои скромные пожитки и ночевать в сквере, на скамеечке, за кинотеатром «Россия». Помню, перед сном, я всегда снимал сандалеты и ставил их под эту скамеечку, а будила меня по утрам «дворничиха», подметая аллеи сквера. Сейчас я вспоминаю ту свою «скверную» жизнь с легкой завистью к самому себе.
   Был июль 1969. Благо он был теплым, почти жарким, и я эту неделю пережил благополучно. А, пройдя второй тур, на законных основаниях поселился в общежитие по адресу: Москва, Трифоновская ул., д.45-б. По этому адресу многое в жизни я испытал впервые. Впервые, например, я выпил спиртное. Это был ерш из водки и «Варны» (популярное тогда болгарское вино). Опыт оказался неудачным и, с тех пор, вот уже 27 лет я не пью водку и, вообще, равнодушен к спиртному.
   Четыре года учебы в институте существенно изменили мои представления о театре. Только к концу обучения я понял, что актерство это, прежде всего, профессия. Может быть, это самый главный урок, освоенный за эти четыре года.
   За время обучения, я избавился от двух опасных вещей; самоуверенности (она вредит душе) и больных гланд (они вредят телу). И от того и от другого мне помогла избавиться художественный руководитель курса Татьяна Кирилловна Коптева. Что касается гланд, это было довольно просто – она уложила меня на неделю в хорошую больницу, и я вернулся оттуда без них, а вот насчет самонадеянности? четырех лет обучения в Вузе – не хватило. Тут потребовались годы.
   После окончания института я был принят в Ленинградский Академический театр Комедии. Звание «Академический» театру досталось в наследство от тех времен, когда им руководил крупнейший советский режиссер и театральный художник Н. П. Акимов. С тех пор прошло много лет, и театр, располагавшийся между двумя входами в Елисеевский магазин, уже не пользовался благосклонностью зрителей. О нем, в силу его творческой несостоятельности и географического расположения, говорили так: слева – рыба, справа — мясо, посередине – ни рыба, ни мясо. Вот в этом «ни рыба-ни мясо» я проработал полтора сезона и оттуда ушел выполнять свой гражданский долг. Я принял присягу и долгий год промучился в полку, призванном обеспечивать связью штаб Ленинградского военного округа. Я оказался на редкость неспособным солдатом, и когда, через год, пришло время моей демобилизации, мои непосредственные начальники вздохнули с нескрываемым облегчением.
   Не могу удержаться, чтобы не вспомнить фамилии моих командиров.
Командир части – подполковник Пупкевич. 
Командир роты – ст. лейтенант Приблуда.
Зам. полит. роты – лейтенант Пустовалов.
   Богата Россия на говорящие фамилии. Отслужив, как умел, я вернулся к своей гражданской профессии, но уже в другой театр – Малый драматический. Сейчас этот коллектив, под руководством Льва Додина, известен всему театральному миру, а тогда им руководил сорокалетний, необыкновенно одаренный и предельно профессиональный (что в российской режиссуре встречается не часто) ученик Г. А. Товстоногова – Ефим Падве. Позже, он покончил с собой.
   Около двух лет счастливой и мучительной работы с ним оказали на меня сильной влияние. 
   А в июне 1976 года, я встретил мою нынешнюю жену, приехавшую на гастроли в Ленинград с Большим Театром, где она танцевала. И уже через год, не в состоянии больше ночевать в «Красной стреле», я переехал в Москву.
   Кроме Лены, меня там никто не ждал. Я слонялся по московским театрам в поисках работы, но переполненные труппы и отсутствие у меня московской прописки, делали мои работы безнадежными.
   Я остановился на Кропоткинской улице, перед щитом со сводной театральной афишей, в надежде обнаружить хоть один театр, в который еще не показывался. И обнаружил. Это был «Театр зверей» под управлением Дуровой. Но в этот театр брали других артистов – этим счастливчикам прописка была не нужна. Когда прошел столбняк отчаяния, я боковым зрением заметил высокого человека, изучавшего репертуар.
 – Миша! Привет!
Это был замечательный ленинградский актер Михаил Боярский. 
– Привет! Как ты? Где?
– Плохо? Работы нет? Не берут?
– У меня тоже, труба – совершенно искренне отозвался кумир женщин, русский Д`Артаньян.
– А в чем дело? – испугался за него я.
– Да Владимиров озверел: в театре завалил ролями – сниматься не отпускает, а предложений – море.
Вспоминая этот эпизод, я ничуть не сержусь на Мишу. Просто еще раз убеждаюсь в народной мудрости, которая гласит – «сытый голодного не разумеет». А, кроме того, он был, по-своему прав: с появлением работы проблемы не исчезают, – меняется лишь их качество.
   Через какое-то время посчастливилось устроиться в Московский областной театр. Там я сыграл главную роль в пьесе Полонского «Репетитор», был замечен и приглашен на работу мэтром московской сцены А. А. Гончаровым. Так, с 1978 по 1989 год я проработал актером в прославленном коллективе московского Академического театра им. Вл. Маяковского. Сыграл там Треплева в чеховской «Чайке», Голубкова в «Беге» Булгакова и еще ряд менее значительных ролей. Но, с каждым годом, работа артиста приносила мне все меньшее удовлетворение. Жизненный опыт накапливался, а полной реализации не находил. Я начал писать пьесы, песни, но и это не давало возможности исповедального творчества – я понимал, что делаю не свое дело.
   Именно тогда я пришел к Гончарову и положил ему на стол заявление об уходе. Такое могли позволить себе только звезды, шантажируя руководство театра и, таким образом, добиваясь новых ролей, больших зарплат или квартир. Поскольку, в связи со мной это не могло прийти в голову (театр просто-напросто не заметил бы моего ухода), Гончаров заявление не подписал, а решил со мной побеседовать. Выслушав меня, он предложил:
 – А, знаешь, попробуй поступить на заочную режиссуру. В этом году курс набирает Эфрос. Чем черт не шутит. А из театра всегда успеешь уйти.
   Я, по сей день, безмерно благодарен Андрею Александровичу за это участие. 
   Анатолий Васильевич Эфрос успел провести с нашим курсом всего один семестр – в январе Мастера не стало. Но за этот семестр он успел нам внушить что-то очень важное, может быть, самое главное в режиссерской профессии – стремление к самостоятельности. Уже тогда, учась на первом курсе в ГИТИСе, я задумал свой «Вишневый сад» и своего «Гамлета».
   1989 г. Мой ближайший друг, талантливый артист Константин Райкин, получает приглашение на гастроли в США и Канаду. Он предлагает мне поехать с ним, попеть свои песни. Я с радостью принимаю его предложение, и мы едем. Между концертами – свободные дни, и, в один из таких дней, мы с Костей идем в Линкольн-Центр на американский мюзикл.
   Середина мая 1989 года. Линкольн-Центр. Проливной дождь. К театру подъезжают, поразившие тогда мое воображение лимузины, из который выходят роскошные женщины в вечерних туалетах, увешенные немыслимыми украшениями, элегантные мужчины в смокингах, и водители, сопровождающие своих пассажиров до самого входа в театр под огромными зонтами. Это был незабываемый пролог американского шоу. По фойе люди в «генеральских мундирах» развозили на никелированных тележках экзотические напитки, английская речь перемежалась японской – роскошная увертюра продолжалась.
   И вот, наконец, мы заняли свои места в зале, и начался, собственно, спектакль. Он сразу же обрушился на меня богатством декораций, костюмов, света и звука, беззвучностью немыслимых перестановок, фейерверками и темпом. Но во всем этом, я явственно ощутил дефицит эмоциональной глубины: спектакль задевал зрение, слух и нервы, но не прикасался к душе. Работала очень дорогая, идеально отлаженная, высокопрофессиональная машина.
   Но ведь ни один, даже самый умный компьютер, неспособен сегодня (а я думаю никогда) обыграть человека в шахматы. В чем же тут дело? В парадоксальности, которую не может родить сознание. Это удел подсознания. 
   Я смотрел на сцену и думал: чего же мне так недостает?
   Тайны. Тайны, которой поражали меня Товстоногов и Эфрос, Падве и Фоменко, Гончаров и Захаров. Тайны не было.
   После первого антракта я ушел, оставив досматривать этот спектакль Костю и встреченного нами в фойе русского писателя и драматурга Григория Горина.
   Я шел к своему временному нью-йоркскому жилищу сквозь ливень, сжимая в кармане ношеных джинсов последние пять долларов (следующий гонорар – после завтрашнего концерта). Меня мучила дилемма: истратить деньги на зонтик, который, по законам гадского капитализма, продавался, в связи с дождем, на каждом углу и стоил в два раза дороже обычного (а именно 5$), или съесть горячую пиццу с колой. Очевидно, оставаясь в душе студентом, я выбрал второе. А может быть, меня привлекло то, что хозяева пиццерии не воспользовались непогодой и не повысили цену на свой товар – социализм прочно сидел во мне. И вот, сидя в захудалой итальянской пиццерии и тщательно прожевывая горячий винегрет на лепешке, запивая ледяной гадостью (я заказал колу "виз айс" – не мог себе отказать в удовольствии использовать весь свой английский словарный запас), я стал мечтать о времени, когда в Линкольн-Центре будет идти мой, еще только задуманный тогда, «Вишневый сад», и я увижу, как плачут эти надушенные шикарные женщины и их элегантные мужчины. Я мечтал о спектакле, который соединит в себе потрясающую драматургию, богатые и умные декорации, пронзительную музыку, эмоциональную режиссуру и уникальную русскую актерскую игру, которую, порой, и игрой-то не назовешь – проживание. 
   Эта итальянская пиццерия стала моим «Славянским базаром». Здесь, на эмоциональном уровне, была сформулирована идея моего театра. Как это не странно, в центре Нью-Йорка, в занюханной пиццерии я уже точно знал, что театр будет, и первым его спектаклем станет чеховский «Вишневый сад».
   В конце мая я вернулся в Москву, а уже через месяц мой разбогатевший друг (это было время, когда в России богатели люди умные и предприимчивые) Леонид Миньковский дал мне деньги на мой «Вишневый сад». Директором я пригласил в театр Женю Рогова – моего друга с двадцатилетним стажем, и начал подбирать творческую группу.
   Художник постановщик – А. Лисянский
   Художник по костюмам – Ю. Дмитриева
   Оранжировщик «Чардаша» Монти – А. Петренко.
   К августу эта работа была завершена и все ушли в отпуск. А 2-го октября 1989 состоялась первая репетиция будущего спектакля. 8 февраля 1990 г. в Доме Культуры МИИТа – премьера. Нет смысла, да и не сумею, рассказать чего это все стоило. Впервые, после 1919 г. в России состоялась премьера в частном театре.
   В главных ролях суперзвезды российской сцены:
   Раневская – Татьяна Васильева
   Гаев – Николай Волков
   Фирс – Евгений Евстигнеев и Владимир Самойлов.
   В театральной России разорвалась бомба. Самые престижные залы, в которых мы впоследствии играли, ломились от публики. Критика негодовала, защищая от нас Чехова, а публика за лишний билетик у входа в театр платила до ста долларов. И это в то время, когда театральные залы Москвы и Ленинграда пребывали полупустыми, при цене билета в переводе на американскую валюту, не превышавшую 20-ти центов.
   Это был успех безусловный и безоговорочный. Мы приобрели десятки тысяч поклонников, среди театральной публики, и десятки врагов, среди критиков и коллег. Но, поскольку я всегда считал и продолжаю считать, что театр служит зрителям, а не рефлексирующим снобам, я и говорю о полном успехе.
   Мы возникли из небытия и сразу. На следующий день после премьеры, о нас писали все центральные газеты России, о нас говорило радио, нас показывали по центральному телевидению. Даже Нью-Йорк Таймс отозвался статьей о нас.
Итак, театр состоялся. Путешествие продолжается?» Леонид Трушкин, 09.01.1996 г.

С 1989 по 2016 гг. в Театре Антона Чехова Леонидом Трушкиным были поставлены следующие спектакли:
08.02.1990 «Вишневый сад» А. П. Чехова
10.04.1991 «Там же, тогда же?» Б. Слейда
29.04.1992 «Сирано де Бержерак» Э. Ростана
31.03.1993 «Чествование» Б. Слейда. Спектакль был награжден премией «Золотой Остап» (ноябрь 1993 год)
13.05.1994 «Гамлет» У. Шекспира
22.06.1995 «Подземка» Н. Байера
14.09.1996 «Игрушечный побег» – пьеса Л. Трушкина по мотивам книги Дж. Родари «Путешествие «Голубой стрелы»
17.02.1997 «Недосягаемая» С. Моэма
04.10.1997 «Поза эмигранта» Г. Слуцки
02.12.1998 «Ужин с дураком» Ф. Вебера
26.09.2000 «Там же, тогда же?» Б. Слэйда (спектакль восстановлен с молодыми артистами – Верой Воронковой, Александром Усовым, Александром Давыдовым)
18.12.2000 «Цена» А. Миллера
19.11.2001 «Шалопаи, или Кин IV» Г. Горина
10.10.2003 «Смешанные чувства» Р. Баэра
28.10.2004 «Все как у людей» М. Камолетти
01.12.2005 «Морковка для императора» И. Губача
08.10.2011 «Крутые виражи» Э.Ассу 
30.05.2014 «Забор» Н.Фостера
09.10.2016 «По особым случаям» Б.Слейда